-
-
seringvar May 1 2012, 00:26
seringvarПлатон о свободе
Вдруг понял, как мне кажется, слова Платона о свободе: «Свободный человек не делает ошибок». Свобода дает более широкое поле для ошибок, но именно в этом широком поле ошибок рождается то, что можно назвать единственно истинной реальностью. Чем уже поле ошибок, тем медленее путь к истине и тем больше жертв ошибок.
Греки, исходя из идеи возможного (или некоего эксперимента, который должен выявить возможность), бытием называют нечто полностью актуально развернутое. Бытие есть актуальная полнота и жизнь того, что возможно. Реальность или существующее в его полноте, скажем, человек в его полноте. У человека ведь есть некоторая полнота существования или исполнения жизни, в том числе, исполнения целостности сознательной жизни, в которой есть свои антиномии – между пониманием и непониманием, между духом и телом, между жизнью и смертью, – которые мы в процессе своей жизни пытаемся разрешить, достигая какой-то полноты или исполненности нашей жизни. Это существо – в том виде, в каком оно исполнится, – и есть результат того внутреннего стержня, который мы называем поиском возможного; а поиск возможного предполагает выпадение из стереотипов, из привычно сцепившихся связей (в том числе привычек мышления, привычек культуры) – из знаковых культурных систем.
И тут появляется новое определение. Как ни странно, то, что называется у греков бытием, есть (в их же понимании) и то, что они называют свободой, прилагая к ней очень странное определение, которого, правда, у Парменида и Гераклита нет, но есть у Платона. Оно гласит: свободный человек не делает ошибок 14. Та же мысль есть у Аристотеля, она звучит иначе: в области неделимого нет лжи и заблуждений. Или: в области неделимого нет истины и заблуждения – мышление или есть, или нет 15. Эта идея свободы очень хорошо проясняет идею бытия. (То, что я говорю, не есть знания или тезисы, которые можно запомнить, приведя в какой-то энциклопедический свод; это просто иллюстрации определенного способа рассуждения, называемого философией.)
Возвращаясь к смыслу бытия: бодрствующее вертикальное стояние, в котором есть собранность. Собранность и есть бытие. Что значит бытие – в отличие от потока? Это значит, что внутри этой собранности, ни в каком моменте – потому что бытие есть везде и всегда, нет ни одной точки времени и пространства, о которой мы могли бы сказать, что там бытия нет; если бытие есть, оно неделимо, и все полностью и целиком, как говорит Парменид, – так вот, ни в каком разрезе этого бытия нет ничего такого, что не самим бытием порождалось бы, что порождалось бы потоком или стихийно. (Ум – это то, что мы думаем, а глупость – то, что думается в нас само собой. Сама собой проявляется глупость, а для того, чтобы проявился ум, нужно очень постараться.) Представьте себе тело, имеющее много степеней свободы (как выражаются физики), например, движение руки, в которой (как в движущемся органе) не возникает никакого побуждения, приводящего к такому его положению, которое целиком не порождалось бы собранным движением самой руки, то есть намерением – полностью свободные движения руки, в которые не вторгаются никакие спонтанные самопроизвольные действия (способные вызвать неконтролируемые позиции руки). И допустим, что эта рука держит саблю… Идея о том, что свободный человек не делает ошибок, совершенно независимо от греков существовала, как вы знаете, и в восточной философии, стоящей за некоторыми видами физических упражнений (каратэ, дзюдо и т.д.) – мастера дзюдо и каратэ утверждают, что один человек способен победить двадцать. Допустим, напало двадцать человек – один против двадцати, то есть имеются двадцать одна сабля, и они могут занимать энное количество положений в пространстве, пересекаясь и пр. Так вот, если теперь представить себе взмахи сабель (поэтому я и сказал, что рука держит саблю) и расчертить их определенную диаграмму, – то естественно, что существует такое единственное положение, в котором может быть произведено единственное движение, способное парировать удары всех двадцати сабель. Следовательно, мастером можно назвать того, кто, не рассуждая, приостановил действие всех спонтанно вторгающихся факторов и прочертил своей рукой одну единственную необходимую траекторию. Это так называемое адекватное безошибочное действие.
Оно и есть то, что называется бытием, то есть – образ полностью собравшего себя, которое все свои части держит и пребывает над потоком времени и потоком действий и сцеплений действий, как бы простершись над этим потоком. И если есть такое пребывание и простирание, то и сама жизнь (или поток) организуется иначе. Наша жизнь, разумеется, никогда не может быть полностью бытием, но она может быть жизнью, проживаемой в свете бытия. Человек в каратэ свободен от тех положений тела, которые возникают сами по себе, не имея источника в собравшемся целом. Это и есть область свободы, область неделимого, в котором нет заблуждения и истины. Истины нет просто потому, что такое проявление целого не есть продукт рассуждения. Ведь не актом же мысли, который протекает во времени, борец в пылу борьбы нашел ту единственную траекторию сабли и положение своего тела, при которых парируются удары всех двадцати сабель. Или оно есть – это неделимое – или его нет. Вот вокруг каких явлений (если это можно назвать явлениями) – на ощупь, и в то же время последовательно выполняя задачи мышления, ходит греческая мысль. И оказывается – не только греческая. Это давние продукты и восточного умозрения.
Рассмотрим еще одну тему – она подведет нас ближе к Гераклиту. Вот мы получили образ некоего «собравшегося» над временем целого, собравшегося – ив этом состоит идея актуальности – здесь и сейчас. Я уже говорил вам, и так считали греки, что завтра быть добродетельным – не имеет значения, как и нельзя «уснуть на вчерашней добродетели». Есть греческий анекдот о прыгуне, который хвастался, что у себя дома он прыгал дальше всех. На что ему сказали: здесь Родос, здесь и прыгай! Здесь и начинается очень интересная тема, пронизывающая всю греческую мысль. (Теперь я начинаю рассказывать о Гераклите, не покидая Парменида.) Я обращаюсь к значению слова «логос». Логос в последующем, как мы уже знаем, приобрел значение свойств логической мысли (если под логической мыслью понимать свойства знаковой структуры языка), чем и пользовался Аристотель, строя свою Логику. Для того, чтобы понять то, что я сейчас буду рассказывать, вновь имея в виду бытие, но уже беря логос с его «языковой» стороны, вспомним то, что я говорил о топосе. Есть некоторое место, в котором то, о чем мы говорим, прозрачно и интеллигибельно, поскольку в топос не вторгается тень никакого другого целого. Никто не «подсовывает фишки». Вот там, где фишки не подсунуты, там – топос. Топос есть нечто, в свете чего природа (или «фюзис») будет зрима. Или доступна и видима в своей конкретной оболочке явления нашему пониманию, о котором я говорил, что оно доступно шестому чувству животных, богов и философов. Этот топос-логос и есть одновременно слово, но в очень странном его значении и виде.
Вы уже знаете, что для понимания как источников нашей философии, так и культуры, нужно совершенно особым образом осознать место человека в человеческой истории и человеческой жизни и сам факт, что человек есть место произведенных или откуда-то взявшихся артефактов.
Ведь искусство, во-первых, не есть область, вынесенная за рамки жизни (будучи вынесенным, оно является занятием профессионалов, называющихся художниками, которые, по законам разделения труда, выделены из жизни; рядом идет жизнь, а они занимаются тем, что украшают ее, создают для нас предметы художественного или эстетического потребления и наслаждения, или предметы интеллектуального потребления или наслаждения), и, во-вторых, произведения искусства, так же как и произведения мысли, – суть органы жизни, то есть такие конструкции, которые не просто изображают что-то в мире, а являются способами конструирования, порождающими в нас определенные состояния и качества, которых в нас не было бы, если бы к нам не были приставлены эти артефакты, если бы мы с ними не составляли одно структурное целое. Произведения искусства производят в нас жизнь в том виде, в каком наша жизнь, во-первых, – человеческая, и, во-вторых, имеет отношение к бытию. Греки это называли Логосом, производящим словом. Логос – производящее слово, внутри которого или в топосе которого что-то возникает в нас, в том числе, возникают акты понимания чего-то другого, а именно: в людях, самой конструкцией слова как Логоса порождаются акты понимания природы (фюзиса). Природа становится зримой, прозрачной или понятной.
14
Цит. по кн.: Alain. Les passions et la sagesse. Paris: Bibliotheque de la Pleiade, 1960, p. 909.
15
См.: Аристотель. Соч. в 4-х тт. М.: Мысль, 1976, т. 1, с. 436:»Мышление о неделимом относится к той области, где нет ложного.»
«На пороге как бы двойного бытия…»
Ф. Тютчев
Когда-то П.А. Вяземский обращался с мольбой к
новорожденному новому году: «Пусть всё худое в вечность канет с
последним вздохом декабря, и всё прекрасное проглянет с улыбкой первой
января…»
«На пороге как бы двойного бытия…»
Ф. Тютчев
Когда-то П.А. Вяземский обращался с мольбой к
новорожденному новому году: «Пусть всё худое в вечность канет с
последним вздохом декабря, и всё прекрасное проглянет с улыбкой первой
января…»
Посылаю вам слова Х.И. Хана, который вслед за Вяземским говорит в своей «Улыбке»:
мы можем помочь осуществиться всему прекрасному своим настроем, своим светлым
оптимизмом, волей и стремлением к добру: «Внешне человек кажется просто
крошечной каплей в океане. Если наша планета — это океан, тогда каждый человек
— это капля. Но внутренне – это наша планета является каплей в океане сердца
человека. Как мы должны поверить в судьбу и свободную волю? Наилучший способ
поверить в судьбу – это подумать, что все неприятные вещи, через которые нам
пришлось пройти, принадлежат судьбе, они в прошлом, и мы свободны от них.
Лучший способ посмотреть на свободную волю —
это подумать о том, что всё, что находится перед нами и всё, что нам предстоит,
является следствием нашей свободной воли, и удерживать перед собой мысль о том,
что ничто неправильное не сможет затронуть нас, но всё, что правильно для нас,
всё, что для нас лучше всего, — всё это ожидает нас…»
Философы-эзотерики
утверждают: «Дружба и душевная приязнь согревают нас, как огонь очага.
Любовь способна растопить лёд в самом суровом сердце, а сострадание сжигает все
эгоистические заботы и опасения. Настоящая любовь — это истинный алхимический
огонь, преображающий свинец эгоизма в золото духа. О щедрых и дружелюбных
людях говорят, что у них горячее сердце.
Улыбка рассеивает тьму, счастливый человек лучится радостью, — так сегодня учит нас любви и добру Франческа Фримантл[1].
… Человеческая
психика, человеческая воля тайным и сложным образом соединяется со всеми
процессами земли. Недаром один из древних философов полагал, что неосторожное,
в гневе произнесенное слово, способно погасить звезду небесную.
Что может
сделать культура, чтобы остановить попрание справедливости? Ведь она сама
подвержена тлению и разложению. Множатся те ее формы, которые воспевают
насилие, безудержное потребление, растление и святотатство. Культура распада и
насилия занимается попранием справедливости.
Но мы не
должны отчаиваться. Великая мировая культура составляет могучую ноосферу Земли,
которая регулирует и гармонизирует отношения человеческих идей и представлений
с миром материальным, миром машинным, с живой и неживой природой, самим
звездным мирозданием. Культура Гомера и Фидия, Шекспира и Достоевского, Баха и
Стравинского, Навои и Омара Хайяма является величайшей гармонизирующей силой,
школой, где вольно или невольно берут уроки технократы и политики, военные и
ученые.
Мы, деятели современной культуры, продолжаем
проповедь наших великих предшественников. Мы не можем остановить войны или
заставить могущественные корпорации прекратить вырубку лесов и загрязнять
океаны. Но мы можем объединиться и,
объединившись, многократно усилить свое культурное поле, свое
присутствие в современном мире. И этим усиленным полем, самим фактом своего
присутствия в современном человечестве заставить помедлить стрелка, положившего
палец на спусковой крючок, остановить взрывника, бездумно подрывающего лесистую
гору…
«Вообще, термин «филология» сегодня
следовало бы осмыслить заново. Перевод этого термина как «любовь к
слову» — лишь частный аспект его содержания, ибо «слово»
(единица человеческой речи) выражает лишь малую часть понятия
«логос». Верный и полный смысл термина «филология» — любовь
к Логосу. Греки прекрасно это чувствовали. Вот и нас с Вами жизнь заставляет
это почувствовать и соответственно осмыслить задачи филологии. Ведь все бытие
началось со Слова. И нынешним поколениям выпало всерьез задуматься о ближайших
судьбах бытия и человечества» (В. Непомнящий).
«Лекции по античной философии» Мераба Мамардашвили
(М., 1997.) когда-то дали мне ответ на
главный вопрос о различии понятий обыденной жизни и бытия. Когда-то он помог
мне определиться с третьей книгой,
которую я так и назвала «Жизнь в свете
бытия»[2]. Сейчас он мне
опять напомнил об этой духовной
гравитации нашего существования.
Для греков «бытие»
есть нечто полностью актуально развёрнутое. Бытие есть актуальная полнота и
жизнь того, что возможно. Реальность или существование в его полноте, скажем, человека в его полноте. У
человека ведь есть некоторая полнота существования или исполнения жизни, в том
числе, исполнения целостности сознательной жизни, в которой есть свои антиномии
– между пониманием и непониманием, между духом и телом, между жизнью и смертью,
которые мы в процессе своей жизни пытаемся разрешить, достигая какой-то полноты
или исполненности нашей жизни.
Это существо в
том виде, в каком оно исполнится, — и есть результат того внутреннего стержня,
который мы называем поиском возможного, а поиск предполагает выпадение из
стереотипов, из привычно сцепившихся связей (в том числе привычек мышления,
привычек культуры) – из знаковых культурных систем.
Бытие и есть
свобода (в понимании древних греков).
«Свободный человек не делает ошибок»
(Платон). «В области неделимого нет лжи и заблуждений» (Аристотель).
Эта идея свободы хорошо проясняет идею бытия: СОБРАННОСТЬ и есть БЫТИЕ. Что значит
бытие – в отличие от потока? Это значит, что внутри этой собранности, ни в
каком моменте – потому что бытие есть везде и всегда — нет ни одной точки времени и пространства, о
которой мы могли бы сказать, что там бытия нет, — если бытие есть, оно
неделимо, и всё полностью и целиком, как
говорит Парменид.
Так вот, ни в каком разрезе этого бытия нет ничего
такого, что не самим бытием порождалось
бы, что порождалось бы потоком или стихийно. Ум – это то, что мы думаем,
а глупость – то, что думается в нас само
собой. Сама собой проявляется глупость, а для того, чтобы проявился ум, нужно
очень постараться[3] (с. 67).
Идея о том, что свободный человек не делает ошибок,
существовала и в восточной философии независимо от греков. Мастера дзюдо и
каратэ утверждают, что один человек способен победить двадцать (с.68).
Следовательно, Мастером можно назвать того, кто не рассуждая,
приостановил действие всех спонтанно вторгающихся факторов и прочертил своей
рукой одну-единственную необходимую траекторию.
Оно и есть то, что называется Бытием, т.е. образ полностью собравшего себя, которое все свои
части держит и пребывает над потоком времени и потоком действий и сцеплений
действий, как бы простёршись над этим
потоком. И если есть такое простирание, то и сама жизнь организуется иначе.
«Наша жизнь
никогда не может быть полностью бытием, но она может быть жизнью,
проживаемой в свете бытия» (с. 68). В
итоге мы живём «на пороге как бы
двойного бытия» (Ф. Тютчев).
Бытие – это понимание. Есть законы понимания и есть
законы непонимания, закрывающие бытие – законы небытия. Область понимания у
греков – область непсихологического: «Жизнь
вечна, если пребыла хоть один раз» (с.74).
Рисунки первобытных художников, как полевые
цветы, бесполезные в прагматическом
смысле слова и не имеют, возможно, к содержанию никакого отношения. Но в нас есть не только содержание наших состояний,
но ещё и ритмы, и интонации нашей души. Эти наивные наскальные изображения
Средней Азии, Казахстана, Туркмении эпохи поздней бронзы и раннего железа
представляют сегодня далеко не только исторический интерес.
Локальные различия наскальных изображений конкретных территориальных областей — Сармича
с их господством силуэтно-ажурного
мотива и Саймалтыша, отличающиеся силуэтно-геометрической манерой исполнения,
своеобразные наскальные памятники сакского времени, зооморфные мотивы в глазурованной керамике
Бинкета X—XII вв. — порождают изучать глубже проблему типологии
археологических культур в мезолите и неолите, а также историческую топографию
средневековых городов. Всё это малая часть
нашего культурного наследия.
Помимо
историко-культурного значения наскальных изображений для всестороннего
изучения прошлого народов Центральной
Азии в целом и Узбекистана в частности, они способны сегодня дарить нам эстетическое наслаждение и очарование «первобытного реализма» петроглифов. В них мы угадываем особые ритмы
– это ведь не содержательная вещь, так же, как
интонация, тон души.
Мы можем перечислить все содержания души, как
картофелины в мешке, а вот некий строй, интонацию души мы не можем перечислить.
Это что-то явно избыточное, непрактичное, не служащее только тому, чтобы
удовлетворять потребности: убить мамонта и съесть его мясо, или поплакать.
Мы можем на прошлую культуру взглянуть как на вещи совершенно бесполезные в современном
прагматичном мире, как наскальная живопись. Ибо это явно символические изображения мира – это структурированные совокупности символических знаков. И всё-таки для
нас остаётся главным сейчас — извлечь духовный
опыт из всего пережитого нашими далёкими и ближайшими предками
и с этим жить дальше: «Дай Бог, свою судьбу мне обрести!..» — как
я писала в одном из своих стихов.
Мы не
обращаемся с увещеваниями к миру. Продолжаем писать свои стихи и романы,
сочинять симфонии и песни, создавать религиозные и философские трактаты,
исполненные надежды, объединенные в этих трудах заботой о нашей матери-земле.
Мы, таким образом, стремимся восстановить божественный принцип справедливости,
без которого невозможно бытие.
Искромётный абхазский писатель Ф.
Искандер (1929),
автор повести «Сандро из Чегема», с
которым мне посчастливилось пообщаться на творческой встрече с ним в Международном
летнем студенческом строительном лагере
в Подмосковье после окончания первого курса журфака МГУ в
1971 г
., он и на заре
21 в. призывает нас:
— Я думаю, в воспитании
детей в наше время – особенно в наше время – имеет большое значение приобщение
их к КУЛЬТУРЕ; нужно, чтобы они ее полюбили. Прежде всего, конечно, культуру,
выраженную в литературе. Культура, кроме эстетического удовольствия, еще – и
это важнее всего – помогает человеку понять самого себя. Человечество учится
понимать себя, но вот произошла такая всемирная драма, когда цивилизация стала
как бы наглядно выгодной и как бы единственным смыслом существования, и это
приводит к одичанию поколений.
Цивилизация должна идти за
культурой, а не культура каким-то образом существовать при цивилизации. Если
этого не произойдет, если культура не займет свое главное место, нас ждут очень
драматичные события и, может быть, даже полное вырождение человечества.
Я полагаю, что хорошие,
классические, достаточно доступные в юном возрасте произведения культуры надо
довести до юных душ. Если они это воспримут, дальше они уже пойдут развиваться
сами. Человек, который вкусил наслаждение культурой по-настоящему, об этом уже
не забывает и так или иначе занимается ею» (//»Русский язык»
издательского дома «Первое сентября»,
№ 08/2004).
Перефразируя Экхарта Толле («Сила момента сейчас»), мы
вправе о себе сказать:
«Мы не можем изменить себя и, совершенно определенно,
не можем изменить свою жизнь, как, впрочем, и вообще кого-либо. Все, что мы
можем делать — это создавать пространство, в котором может произойти трансформация, пространство, в которое могут
войти любовь и милосердие…».
А. Тарковский. Новогодняя ночь
Я не
буду спать
Ночью новогодней,
Новую тетрадь
Я начну сегодня.
Ради смысла дат
И преображенья
С головы до пят
В плоть стихотворенья —
Год переберу,
Месяцы по строчке
Передам перу
До последней точки.
Где оно — во мне
Или за дверями,
В яви или сне
За семью морями,
В пляске по снегам
Белой круговерти,—
Я не знаю сам,
В чем мое бессмертье,
Но из декабря
Брошусь к вам, живущим
Вне календаря,
Наравне с грядущим.
А. Тарковский. Новогодняя ночь
Я не
буду спать
Ночью новогодней,
Новую тетрадь
Я начну сегодня.
Ради смысла дат
И преображенья
С головы до пят
В плоть стихотворенья —
Год переберу,
Месяцы по строчке
Передам перу
До последней точки.
Где оно — во мне
Или за дверями,
В яви или сне
За семью морями,
В пляске по снегам
Белой круговерти,—
Я не знаю сам,
В чем мое бессмертье,
Но из декабря
Брошусь к вам, живущим
Вне календаря,
Наравне с грядущим.
Юрий Левитанский. Как показать зиму
…Но вот зима,
и чтобы ясно было,
что происходит действие зимой,
я покажу,
как женщина купила
на рынке елку
и несет домой,
и вздрагивает елочкино тело
у женщины над худеньким плечом.
Но женщина тут, впрочем,
не при чем.
Здесь речь о елке.
В ней-то все и дело.
Итак,
я покажу сперва балкон,
где мы увидим елочку стоящей
как бы в преддверье
жизни предстоящей,
всю в ожиданье близких перемен.
Затем я покажу ее в один
из вечеров
рождественской недели,
всю в блеске мишуры и канители,
как бы в полете всю,
и при свечах.
И наконец,
я покажу вам двор,
где мы увидим елочку лежащей
среди метели,
медленно кружащей
в глухом прямоугольнике двора.
Безлюдный двор
и елка на снегу
точней, чем календарь нам обозначат,
что минул год,
что следующий начат.
Что за нелепой разной кутерьмой,
ах, Боже мой,
как время пролетело.
Что день хоть и длинней,
да холодней.
Что женщина…
Но речь тут не о ней.
Здесь речь о елке.
В ней-то все и дело.
|
Б. Пастернак. Вальс со слезой Озолотите ее, осчастливьте — Только в примерке звезды и флаги Яблоне — яблоки, елочке — шишки. Как я люблю ее в первые дни,
Б. Пастернак. Вальс со слезой Озолотите ее, осчастливьте — Только в примерке звезды и флаги Яблоне — яблоки, елочке — шишки. Как я люблю ее в первые дни, Б. Пастернак. Зимние Чтобы хозяйка утыкала Сколько цепей ни примеривай, Вот, трубочиста замаранней, Лица становятся каменней, Ночь до рассвета просижена. Новые сумерки следуют, Солнце садится, и пьяницей Вот оно ткнулось, уродина,
Н. Нет, меня не пугают морозы. Звёзды в небе большие, как розы. Полюбил я сильнее, чем очень, Эти звездные зимние ночи.
А. Усачёв. Откуда приходит Новый Год? Новый Он, Спать Но
А. Усачёв. Откуда приходит Новый Год? Новый Он, Спать Но Ф. Сологуб. Гадание Какой ты Кто разгадает предвещанья,
Но как в Лишь только
А. Усачёв. Зимняя сказка Спят на ёлках
А. Усачёв. Зимняя сказка Спят на ёлках А. Усачёв. Снег шел, шел, шел… Снег шел, шел, шел… Снег шел, шел, шел… Снег шел, шел, шел… Снег шел, шел, шел…
Снег шел, шел,
Н. Рубцов. Январское Мороз По Идет, Снежком И И Снежком И А В И – Лесами Бежит И И И А С Спокойно Со И Как Белла Ахмадулина
Н. Рубцов. Январское Мороз По Идет, Снежком И И Снежком И А В И – Лесами Бежит И И И А С Спокойно Со И Как Белла Ахмадулина ***Какое блаженство, что блещут снега,
что холод окреп, а с утра моросило,
что дико и нежно сверкает фольга
на каждом углу и в окне магазина.
Пока серпантин, мишура, канитель
восходят над скукою прочих имуществ,
томительность предновогодних недель
терпеть и сносить - что за дивная участь!
Какая удача, что тени легли
вкруг елок и елей, цветущих повсюду,
и вечнозеленая новость любви
душе внушена и прибавлена к чуду.
Откуда нагрянули нежность и ель,
где прежде таились и как сговорились!
Как дети, что ждут у заветных дверей,
я ждать позабыла, а двери открылись.
Какое блаженство, что надо решать,
где краше затеплится шарик стеклянный,
и только любить, только ель наряжать
и созерцать этот мир несказанный...
Декабрь 1974
К. Предновогодняя
К. Предновогодняя А. Хомяков *** Тихо снег ложится: Пусть улыбки ваши Льются звуки жизни,
Бах Ахмедов *** Вслушайся в музыку В зимние долгие сны. Снег — это кисточка В лёгкой руке тишины. Вслушайся в музыку… Вслушайся В поступь ночной чистоты. Так нас касается сущее, Словно роняет цветы. Словно тоска бессловесная Перерождается в свет. Музыка льётся небесная, Медленно падает снег. Медленно город меняется В саване белого сна. И в небесах отражается Твой силуэт у окна.
Бах Ахмедов *** Вслушайся в музыку В зимние долгие сны. Снег — это кисточка В лёгкой руке тишины. Вслушайся в музыку… Вслушайся В поступь ночной чистоты. Так нас касается сущее, Словно роняет цветы. Словно тоска бессловесная Перерождается в свет. Музыка льётся небесная, Медленно падает снег. Медленно город меняется В саване белого сна. И в небесах отражается Твой силуэт у окна. Гуарик Багдасарова *** Сегодня Твоё И Они Наутро Снег В Есть И Мне А *** А Глаза И И Но Дарует Я Снежинки Я Молча Когда
П. Ершов *** Двенадцать бьет! Двенадцать бьет! |
Дорогие
наши собеседники!
СЧАСТЛИВОГО, ПОЛНОГО ЛЮБВИ, ЗДОРОВЬЯ И БЛАГОСЛОВЕНИЯ 2014 года и СЧАСТЛИВОГО
РОЖДЕСТВА!
Гуарик
Багдасарова
Подборка
стихов: Алла Победина
Фото картины П. Кончаловского «Окно поэта»
Рисунки П.
Яковлевой и В. Кирдий
[1] Франческа Фримантл. «Принцип Мандалы». Из книги:
«Сияющая Пустота».
[2] Багдасарова Г. Указ. соч. – Т., 2008.
[3] Здесь и далее цитирую из книги Мамардашвили М. Лекции
по античной философии — М.: Аграф, 1997.
Аня, эти выписки, как и сами лекции Мамардашвили не дают особого представления о самом Прусте и его великом романе. Они к нему расположены параллельно. Но. Эти в этих пунктирах, в этой азбукеморзе зарождается какая-то своя собственная жизнь-мысль, которая помогает понять, приблизиться и тд. Здесь такое кол-во точных наблюдений и формулировок, что грех выкидывать. Хотя и использовать — как? Обычно заготавливаешь себе в качестве возможных эпиграфов, а потом это тлеет. Всё равно сам не прочитаешь. так хоть тебе, дорогая моя, пригодиться может. Чтобы более чем 500-страничный том не читать. Одна из самых сильно повлиявших на меня книг. Повлиявших подспудно, самим процессом чтения (из такого же сильного влияния могу только вспомнить Монтеня в Школе и Кьеркегора в Университете), потому что перечитывая сейчас эти выписки, вижу, как многое из этого — оно во мне само воплотилось, мной стало и моей жизнью и текстами проверено было. А непосредственная реакция — мои несколько эссе о Прусте в «Русском журнале» («Типология сновидений»)и в «Знамени» («Куст Пруста») и в эссе о Беккете («Смысл абсурда»в «Комментариях», где форма размышления и интерпретации Мамардашвиди скопирована едва ли не буквально.
А дальше окончание конспекта, да. В самом конце важная мысль — эстетика метамета. Плюс важный афоризм: «Свободный человек не делает ошибок», хорошо и точно, да?
Если я действительно прочитал что-то, то прочитанное в принципе не случилось до меня, оно не есть завершенное или законченное событие, — а случается с моим актом чтения. И продолжает случаться.
394. Ум есть ловушка самого себя. Теми движениями ума, посредством которых мы хотим разобраться, мы уже пойманы в ловушку.
24.
403-404. То, что является свойством или атрибутом, и есть нечто, изолированное от остальной части жизни. Лишь изолировав, мы нечто называем свойствами или атрибутами.
То есть то, что мы называем нашей внутренней жизнью, — якобы истинной, ценной, никогда не выразимой, которую мы самодовольно отличаем от того, как она показалась бы со стороны, отличаем как нечто по определению более истинное, — для Пруста является не внутренней жизнью, а лишь игрой воспоминания. Нашим самодовольным растеканием в якобы свойственных нам атрибутах.
405. Мир неудваиваем, и то, что он не удваиваем нашими желаниями, есть проявление закона необратимости.
407. Наш мозг, раз есть стиль, устроен таким образом, что он порождает точные слова, которые совпадают со словами, специально выработанными людьми в другой области, но применительно к аналогичной проблеме.
408. Здоровый человек тем и отличается от больного, что здоровый человек может забыть, а больной не может.
411. Можно верить лишь в то, чему всё противоречит. Иначе — это не вера. Только невозможная вещь необходимо требует акта веры в неё.
…Здесь вера есть условие порождения мира…
25.
415. Есть другая форма смерти — дурная повторяемость. Один раз пошёл на концерт, второй, третий раз, ахнул один раз, второй, третий (1)
416. Значит, при дурной повторяемости имеют место раз, два, три, четыре, пять, — но нет извлечения опыта. А его извлечение есть дискретный акт. Это событие в мире (2)
А что такое труд? — Остановка повторения, извлечение смысла. В отличие от обжорства художественными наслаждениями, концертами или книгами. (3)
Итак, я вывел ещё одну формулу смерти. Сталкиваясь с продуктами этой смерти, мы сталкиваемся с неделимыми пафосами. Не с качествами и свойствами людей, а с тем — совершился в них определенный процесс формы или не совершился. (4)
417. Постоянно возрождается тот, который не умирает на однажды случайно услышанном и потом повторившемся концерте. Потому что постоянный орган наслаждения никогда не исчерпывается своим удовлетворением и производит условия того, чтобы страсть, желание или волнение вновь вспыхивали в человеческой душе. И в этом смысле это чувство не растекается, не уходит в песок, не подвержено энтропии.
Какое действительное значение люди, даже самые близкие, любимые, имеют для нас? Когда интеллектуальная честность заставляет нас признать, что на самом деле они имеют такое же значение, что и модели, которые позируют художникам для картины. Под картиной здесь имеется ввиду акт понимания, — то есть они служат для того, чтобы что-то понимать.
421. там, где должно случиться событие и нет усилия с нашей стороны, — мир не длится. В мире многие вещи не длятся сами собою, если они не питаются нашим возрождающимся усилием.
26.
426. Обычно полагают, что страсти слепы, в то время как нужно было бы сказать, что нечто может быть страстью только тогда, когда оно ясно. Только ясность превращает нечто в страсть или в неразложимый пафос.
428. Глазом мы не видим, глазом мы действуем в мире.
436. Артефакты есть структуры, которые внутри себя генерируют такое понимание, которое естественным образом в естественном режиме психики в нашей голове не рождается.
438. Прошлое мы не можем взять в том смысле, что не можем сделать его современным моментом нашей психической сознательной жизни. Так называемая река детства на уровне события случилась не в географическом пространстве. Её можно найти лишь во времени понимания…
27.
440. Закон устройства духа таков, что если мы в точности повторяем чью-то мысль, то мы повторяем её как другую мысль. В каком-то смысле точность повторения состоит в том, что ты создаешь другую мысль.
444….под знаком заботы момента…
28.
456…какой-то осадок или выпадение опыта в кристалл — и тогда мы узнаем себя…
457. А когда начинаешь трудиться, то теряешь блаженное единство с самим собой (?)
29.
465. Смерть, о которой забыли, — уже не длится как смерть. И то же самое относится к жизни.
475. СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК НЕ ДЕЛАЕТ ОШИБОК.
Эта теория Декарта — теория непрерывного порождения мира, суть её: мой момент существования не вытекает из того, что было прежде, и последующий момент не вытекает из того, что я сейчас здесь. Если я начал мыслить, то из этого не вытекает, что мысль появится на следующем этапе. То есть Декарт вводит предположение непрерывного создания меня Богом.
30.
31.
495. Пруст: «Любовь — это пространство и время, ставшие чувствуемыми» (3, 385).
498. Пруст: Любовь есть в действительности функция нашей печали(меланхолии). Она и есть наша печаль… (3, 93)
Следуя Прусту, можно сказать: ум, по определению, меланхоличен. Или: меланхолия и есть ум.
505. Декарт сравнивал наш взгляд с палкой, посредством которой слепой ощупывает предмет. Это сравнение сочли механистическим, бедного Декарта постоянно упрекали и до сих пор упрекают за это, а между тем он имел ввиду очень глубокую вещь…
32.
512. Можно все вопросы философии свести к двум основным вопросам, совсем не тем, что в учебниках. […] Первый вопрос: почему это, а не другое? Ведь когда я говорю «я понял» — это конечный дискретный акт, который уникально определяет содержание понимаемого. Я выбрал эту мысль. Но почему именно её? И второй вопрос, всегда сопровождающий первый: почему вообще есть что-то, а не ничто?
513. Есть какой-то бесконечный зазор между основательностью любви (если эта основательность состоит в свойствах любимого предмета) и самой любовью как пафосом, и пройти его никак нельзя, не получается. Предметы действительно могут одному казаться ничтожными, а у другого вызывать любовь. И пойди тогда объясни сами психологические процессы. Когда мы пытаемся их объяснить, то кроме простейшей мысли о том, что всё относительно, что одному кажется так, другому иначе, — ничего сказать не можем. Таким образом, целый мир для нас оказывается закрыт нашими собственными словами. Словами «отклонение», «ошибка», «иллюзия», «извращение»…Так как же выйти из этого круга?
33.
525. Если следовать внутреннему инстинкту, то ты живёшь или пытаешься жить в неизвестной стране. Философ является гражданином неизвестной страны.
…в неизвестной стране мы должны быть как-то иначе, не физически…
533. Единственная наша добродетель (по Декарту) — великодушие. Способность души вместить независимый и автономный по отношению к тебе мир. Быть великодушным — это считать каждого гражданином неизвестной страны.
542. Оно {произведение искусства} — организованное существо, в отличие от нас, неорганизованных.
Гюго слишком часто мыслит, а не даёт мыслить. Гюго часто мыслит вместо того, чтобы структурой своего произведения создать такую структуру, которая сама внутри себя порождала бы мысль, и тем самым мыслил бы не Гюго, а им скомпанованная и сбитая конструкция; она внутри себя должна порождать новые мысли, лежащие, однако, внутри формы, внутри типа жизни, или внутри великой мысли природы.
Не ты мыслишь, а материя, как природа, даёт мыслить.
По сути, неважно, что человек делает, важно лишь то, что он есть.
Но то, что он есть, зависит от того, что он делает, и проявляется в том, что он делает. Однако, не всегда то, что он делает, верно отражает то, что он есть.
Жизнь и смысл её — совпадают, т.е. всё, что не совпадает со смыслом, не совпадает и с жизнью.
В стране дураков мудрого непременно обзовут дураком, а в стране мудрецов из дурака сделают человека, который перестанет быть дураком настолько, насколько это для него возможно.
В стране подлецов добродетельный человек — словно человек-невидимка, потому что невосприимчивость к добродетели не даёт возможности видеть её в другом.
Заяц, встречаясь с волком, дрожит от страха.
Волк при встрече с зайцем дрожать не станет.
И мы — подобие шкафов:
хранилище вещей не для себя…
Пути Господни нам неведомы, но если есть путь, он себя явит.
Дары даются не за что-то, а ради чего-то, потому человек не является собственником своего дара.
Поэт — это самоликвидатор, его задача в работе над словом устранить себя, оставив слово (своё Слово).
Стихотворение создаёт своё внутреннее пространство, в котором можно стоять и лицезреть Бога. Поняла я это, читая Рильке в переводах Микушевича.
Всякий идол — Ваал, потому что в последней своей точке непременно превращается в Ваала.